Пятница, 28 Апрель 2017 22:13

Владислав Шаповалов. МАГИЧЕСКИЙ РЕЗЕЦ (Воспоминания) Часть 2.

Автор  Владислав Шаповалов
Оцените материал
(0 голосов)

ra2ZV7N1jTYIII На учёте в Курской писательской организации я состоял недолго. Жил я тогда в районе, наезды в областной центр были нечастыми. Общаться с коллегами приходилось редко. Но в Курской писательской организации каждая моя новая публикация встречалась доброжелательно. А каждый мой приезд в писательскую организацию остался в памяти праздником. Близкое общение с Евгением Ивановичем Носовым, Петром Георгиевичем Сальниковым, ребятами помоложе — Мишей Еськовым, Владимиром Детковым, Юрием Першиным — это самое светлое, что осталось вообще в моей духовной жизни.
Перед прибытием в Белгород я с нескрываемым интересом долго копался в «Справочнике Союза писателей СССР», вылавливая фамилии белгородских писателей, стараясь представить себе племя, новое для меня, незнакомое, что, естественно, невозможно. До этого я тридцать лет проработал в школе и знал педагогические коллективы со сложными, порою не совсем здоровыми взаимоотношениями. По моим наивным представлениям я полагал, что писатели — люди самых возвышенных идеалов и самого высокого духовного уровня, да иначе и быть не может! Не имея такого багажа, нечего положить на бумагу. Я полагал, что писатели радуются успехам друг друга и мои творческие радости будут разделены так же, как я радовался бы рождению нового, хорошего по литературным меркам произведения товарищей по перу.
Когда я переехал в Белгород, то сразу попал в гущу пишущей братии, общаясь с членами Союза писателей чуть ли не каждый день. Поначалу встречали меня заискивающе и даже со стороны некоторых угоднически — а вдруг я стану ещё литературным чинушею! Особенно насторожился Игорь (Гарри) Андреевич Чернухин — бывший ответсекретарь Белгородского отделения Союза писателей. За внешней доброжелательностью он лицемерно, за спиной, пакостил мне всё время.
Но очень скоро те, кто заискивал и льстил, отвернулись: что за классик явился, когда мы сами тут классики!
В этой связи вспоминаются Дома творчества. Сколько там самодовольной спеси и литературно-номенклатурного чванства! Был я по путёвке литфонда как-то в Переделкино, что под Москвой. Там, в сосновом бору, стоят отдельные домики. И в каждом — по гению. От каждого самомнения — крыша поднимается на каждом особнячке! И как же ничтожно чувствуешь себя за столом перед всемогущим словом — но как вздёргиваешь подбородок перед коллегами, вставая из-за того же письменного стола! А вообще, писатели — тронутые самолюбием люди. Все соперники, точнее — затаённые или открытые противники, искусственно объединённые в отару Союзом писателей. Стремление затоптать, принизить, отодвинуть на задний план, ограничить мою инициативу, не дать развиться в полную меру моим способностям я испытывал в Белгородской писательской среде постоянно. Всё это выражалось и скрытно, и гласно.
Первую оплеуху от руководителя писательской организации И.А. Чернухина долго ждать не пришлось. В ту пору мои детские вещи были выдвинуты на соискание Государственной премии СССР такими солидными печатными органами, как престижное, единственное в мире такого рода издательство «Детская литература» и журнал «Пионер», Воронежское Центрально-Чернозёмное книжное издательство и Курская писательская организация, где руководителем был в то время Пётр Георгиевич Сальников.
Кому, как не местному отделению Союза писателей, следует поддержать благую инициативу. Ведь это престижно не только для писательской организации, но и области в целом. Наш ответсекретарь И.А. Чернухин поступает совершенно противоположным образом. Чтобы иезуитски, в усладу себе поиздеваться надо мной, он приглашает меня в свой кабинет, где находился и секретарь партийной организации Владимир Иванович Мальцев. Показал мне заготовленную подлянку на фирменном бланке Белгородского отделения Союза писателей РСФСР и, удовлетворённо улыбаясь, зачитал содержание доноса.
Оказалось, что местная писательская организация выступает против выдвижения моих произведений на соискание Государственной премии.
И торжествуя, взирая на мою реакцию, оба, по очереди, подписали пакость, вложили в конверт и запечатали.
Как говорится, комментарии излишни. Сам поступок говорит за себя. И за руководителя — радетеля за отечественную литературу.
Конечно, никакой премии я бы сроду не получил. Там своя интернациональная комарилья и нашему брату хода нет! Пробить еврейские заслоны было невозможно.
Какой-то из недоброжелателей, а то и чистоплюй, изрыгнёт, что я перетряхиваю старое грязное тряпьё, что это внутренние дрязги, что я свожу счёты.
Ничегошеньки себе дрязги!
Желаю такому чистоплюю пережить то, что тогда пережил я с подраненными в окопах нервами.
Правду всегда надо выводить на свет общественности, чтобы меньше было на земле зла.

Я здесь показываю грязь не для того, чтобы обелить себя, а чтобы защитить Славу.
Художник, возводя монумент национальной культуры, постоянно борется с окружающей его толпой завистников и недоброжелателей в вечном моцарто-сальериевском варианте. То, что испытал на себе я, перенёс, может, не в меньшей, а в большей степени и Станислав Косенков. Не раз он рассказывал мне, как его коллеги издевались над ним. По-иезуитски тонко и подло, зная, где больнее всего можно ужалить творческое самолюбие, не пренебрегая и мелкими уколами, по пустякам, вызывая на скандал. Скажем, едут ряд художников в Москву на выставку. Зная, что Славу нетрудно выбить из колеи, приходят к нему накануне в мастерскую с бутылками. Если сорвать поездку не удалось, то уже там, на месте, являются в гостиничный номер. Наливают: ну, что ты, мы — пьём! Выводят его из строя. А назавтра выставку смотрит высокая художественная и прочая бюрократия, от которой зависит официальное признание и, значит, заказы — материальная сторона дела. Слава отключён. Лежит в гостинице или явится перед начальством в неприглядном виде, что ещё хуже.
Однажды пришёл Слава на выставку, а его картину повесили в ряду с другими вверх ногами около бездарной подмалёвки… Мелкие укусы очень сильно ранили восприимчивое сердце Славы, и он не мог пересилить себя, опираясь на афоризм Гёте: пусть говорят, что хотят, а ты упорно продолжай своё дело.
В следующий раз «забыли» включить его работы в каталог выставки. Его одного. Все есть, а он «случайно» выпал, хотя работы и представлены… Более того, местные художники сказали мне, что тогдашний руководитель организации художников А.П. Мамонтов ненавидел Станислава Косенкова даже мёртвым. И таких примеров можно привести целую низку… Ясно, для чего это делалось! Оттеснив талант, на Парнас взойдёт бездарность. По закону: свято место пусто не бывает. У нас часто посредственность безраздельно подавляет способность.

Кто-то из недоброжелателей — врагов русского народа, космополитов — пустил побасёнку, будто в родном краю пророков не бывает. Эту побасёнку подхватывают непосвящённые и твердят её на все лады. Поэтому в родном Отечестве больше душителей национальной культуры, чем пророков. Ещё можно услышать в нашей среде, что писателя оценивают после его смерти. Это масонский приём подавления национальной культуры. При жизни не ценят, замалчивают, а после смерти просто «забывают» вспомнить, если он не вписывается в параметры интересов интернациональной плутократии, правящей миром. А если талант настолько сильно выражен, что прорывает эти космополитические загороды и врывается в известность, его пытаются подкупить. А если и это не удаётся, убирают физически. Наша история пестрит подобными примерами.
К беде, вторгшейся к нам извне, мы добавляем свою. Пока мы живы, то дмёмся спесями гоноровито друг перед другом, что не даёт нам взглянуть вокруг себя объективными глазами. Наши писатели видят только себя и больше никого не видят. Но когда человека не станет, то уже не перед кем пыжиться, вот и наступает протрезвление. Так появляются Рубцовы и Прасоловы.
То же самое происходит и в среде художников, о чём Станислав не раз рассказывал мне. И в минуты тяжкого душевного состояния он вспоминал Орёл. Там он жил, преподавал. Там прошли самые светлые возрастные годы молодости. В Орле, говорил он, давние культурные традиции более сильные, чем в других областях, дают о себе знать до сих пор, какие бы ни были веяния. Там существует общественное мнение об искусстве, независимое и неподвластное администрации, творческим организациям. И существует отношение к автору по его труду, а не по тому, как он живёт с бабушкой или как расплачивается с долгами. Я бы добавил: как лижет начальству…
Полагаю, что это в некоторой степени ностальгия. И вызвана она больше состоянием упадка сил, хорошо известного творческим людям, вызванного внешними обстоятельствами. Бывают такие моменты депрессии, такая слякоть на душе, хоть слижи и сплюй, что и поскользнуться недолго — примеров тому множество. Да и трагическая судьба Косенкова бродила где-то близко возле этого…

Сходные у меня со Славой судьбы.
Обычно в творческих организациях вожаки пытаются в первую очередь укрепить себя на кресле, создать надёжное близкое окружение — своё кубло. И стравить остальных между собой. Так легче руководить. Нет сплочённой оппозиции. То же самое, что делают современные демики с мирно уживавшимися народами СССР.
Стремление поссорить меня с как можно большим числом писателей, а потом указать пальцем — смотрите, какой неуживчивый человек: и этот ему неугоден, и тот! А неуживчивы были и остаются по сей день мои взгляды на вещи со взглядами тех, с которыми приходилось контактировать. В силу своей педагогической деятельности я всю жизнь учил других: Ваня, не лги, не лицемерь, не предавай, будь справедливым. И это не могло не отразиться на моём эмоциональном, даже порой возбудимо-взрывном характере, что всегда вредило мне. Ведь когда учишь других принципам высокой морали, они, эти принципы, не могут пройти мимо твоего сердца. Тем самым ты сам не можешь не заразиться ими. Я всегда восставал против несправедливости, причём мог и ошибаться, конечно. Но эти качества натуры, повторюсь, необходимы творческому человеку, они — слагаемые его дарования. Если нет обострённого чувства к окружающей действительности, нет болезненной реакции на зло — за перо не берись. Писатель — это человек с очень развитым чувством социальной справедливости, это больная совесть общества.
Губят нас, славян, три беды: сравнение — зависть — вражда. Как только к кому-то приходит успех, сразу сравниваешь с собой, что порождает зависть. Зависть, в свою очередь, разобщает, ведёт к вражде. Как только выйдет у меня новая книга, так часть моих коллег перестают со мною здороваться. Отворачиваются незаметно при встречах, избегают подать руку. Потом отходят. До новой публикации. А так как у меня книги выходили регулярно (а в конце семидесятых и в восьмидесятых годах прошлого столетия вышло десять книг, не считая постоянных публикаций в журналах), то у некоторых завистников этот немой карантин длился перманентно… На языке того, да и нынешнего, времени всё это называется «здоровой конкуренцией» и «творческим состязанием».
Мало того что нас постоянно давят сверху, мы сами тесним, отталкиваем друг друга, работаем локтями с бицепсами, а того не понимаем, что яркие художественные произведения, если они появляются, не оттесняют другие замечательные вещи, а дополняют их. Талантливо написанные книги уживаются между собой легко по законам взаимодарований, оттеснить они могут только серость. Или конъюнктуру.
В нашей литературной среде, да и далеко не только в нашей, каждый хочет быть выше других и считает, что результат его труда лучше, чем у остальных. Так заложено природой, иначе не было бы прогресса, если бы не было борьбы видов. Писатель, как влюблённый, слепнет, создав своё детище, и не видит недостатков, опять же как влюблённый у своей возлюбленной, пока они вместе не съедят пуд соли в законном браке. Но тут есть существенный нюанс. Каждый графоман считает себя гением. И гений думает так же. Разница в том, что гения всё время гложут сомнения. Графомана сомнения не гложут. И они, литературные строчкоплёты, надуваются друг перед другом пузырями, достигая больших успехов в писательском высокомерии.
Здесь опять вступает закон природы: она не терпит пустоты. Чем меньше человек из себя представляет, тем за большее себя выдаёт. Свято место пусто не бывает. Чем больше у человека данных, тем меньше остаётся места для спеси, тем меньше страдает его самолюбие. Имея литературный багаж, он знает, как мало он сделал по сравнению с тем, что должен был сделать, и уж совсем ничтожно мало по сравнению с тем, что сделали другие. Обделённые талантом, имеющие только страсть к строчкогонству пытаются встать вровень с признанными и оттого выглядят ещё глупее, чем они есть на самом деле. А амбиции — это болезнь самонедостаточности. И если нечего представить, то начинаются эффекты позы, чистоплюйства, самомнения, а у слабых поэтов — артистизм чтения своих худосочных стихов, придание каждому слову особой значимости при его полной слабости. Далее идёт следствие: чем мельче такой человек в литературе, тем ничтожнее он в жизни. От этого страдают окружающие. Большая душа не удовлетворена собой; мелкие натуры недовольны окружающими. И чтобы как-то проявить себя, они начинают оттеснять более талантливых, дабы не было более сильного фона. На фоне дохлой серятины можно респектабельно выделиться и посредственности. Особенно такие типы рвутся к литературной власти, и, как замечено, всё более нечистоплотными путями. Писательское секретарство — их заветная мечта! Более всего мы это наблюдаем у выходцев из бывшей партийной номенклатуры. А дорвавшись до литературной власти, такая бездарь начинает качать права и всё грести под себя в лично корыстных целях — издания, квартиры, машины, любовниц, звания… — и, по пути, «Вась-Вась» рвать себе награды и премии. И начинает создавать себе искусственно дутый авторитет при помощи литературной должности за счёт общего писательского авторитета, паразитируя на нём. Я встречал людей, умеющих максимально выжимать личные выгоды из административного кресла. Подобные типы перешли благополучнейшим образом в новую систему и, как никто лучше, прижились в ней. Всё это я наблюдаю в нашей Белгородской писательской организации.
Тщеславие сидит в президиуме, изрыгая литературную блевотину; литкаторжанин находится в трюме. Я представляю литературное дело галерой. В трюме сидят рабы, прикованные к вёслам-перьям; на палубе, в капитанской рубке, почивают на лаврах аристократы литературного блеска. Пираты духа. Одни преподносят запросу власть имущим пустозвонные «нужники»; другие, каторжники, часто бесперспективно творят «нетленку».
К сожалению, порок нашего общества состоит ещё и в том, что в нашем сознании многие понятия перевёрнуты из нормального состояния в ненормальное. Если прозябаешь по своей несостоятельности, то мы внутренне, пожалуй, часто смеёмся над такими, чувствуя своё превосходство, но внешне выражаем даже сострадание. Если бы я валялся под забором в корчах хмеля, то, кроме внутренней брезгливости, ко мне было бы ещё какое-то сочувствие — руку бы подали. А если я преуспеваю — завидуют и ненавидят меня. Видимо, поэтому у меня в жизни — вечный конфликт с действительностью. Принимая художественную литературу за действительность, я подходил к окружающему меня миру с теми мерками, которые давала мне литература, а действительность несравненно мельче, подлее, гаже, чем искусство. Всё это оборачивалось для меня обратным концом палки. Для меня — как писателя — жизнь является не предметом литературы, а предметом правки морали. Из-за литературы я прожил не той жизнью, которая окружала меня и которой живут люди, а ложной. И, таким образом, всю жизнь обманывался. Думаю, если бы жизнь строилась по писательским меркам, а не по меркам философов и тем более не по меркам всегда преступных перед народом политиков, то была бы совсем другая планета Земля и жизнь на ней. Когда писателю задают вопрос, соответствует ли он сам тому идеалу, который создаёт, то ответ лишь один: конечно нет! Писатель сам очень далёк от тех идеалов, что преподносит обществу. Но разница между писателем и остальными людьми в том, что он, неся пером высокую нравственность, невольно приближен к идеалу поведения человека на земле больше, чем те, кто лишь воспринимает этот идеал через слово, а то и вообще ничего не воспринимает. Общение с искусством возвышает, столкновение с действительностью — принижает личность. Художественная литература в нынешних зловещих условиях вредит людям: из каждого она пытается сделать человека, в то время как процветает только приспособленец-потребитель, хам, подлец и преступник.
Вспоминая своих коллег, я говорю себе: спасибо друзьям — они помогли мне встать на литературные ноги. Но гораздо большее спасибо врагам моим: они ярили, стимулируя моё перо. А вообще-то: друг — слишком зыбко; враг — надёжнее.
В силу исторически сложившихся обстоятельств Белгород — город пришлых и разноплемённых жителей. Область образовалась сравнительно недавно и людскими ресурсами пополнялась за счёт кочевников, прибывших сюда со всех городов и весей страны. Здесь не заложен в основу народонаселения коренной генофонд, как это мы можем наблюдать во глубине России, скажем, в том же Липецке, состоящем в основном из людей, переехавших в город из окружающих деревень, где в большей мере сохранились традиции великорусской предельной честности, искренности, доброжелательства и порядочности, кстати — отрицательных черт в сегодняшней жизни, ибо они ведут к гибели нации в современных условиях, навязанных нам более «цивилизованными» варварами Запада. В Липецке старожилы рассказывали мне, что ещё при крепостном праве местные русские помещики ездили по окрестным губерниям и скупали красивых невест. Для завода. По современным липчанам это заметно. Да если бы такое и произошло, скажем, если бы население Белгорода составляли жители только нашей области, то из этого тоже ничего бы не вышло. Дело в том, что Белгород исторически порубежный город, город тусовок племён и народов. Враги приходили сюда и уходили, это был как бы полигон манёвров для Великой Руси. И каждому пришельцу следовало кланяться. Складывался нестойкий, беспринципный характер с большим подмесом лицемерия, двулишия и предательства. Отсюда — приспособленчество, готовое служить любой власти. С другой стороны, сюда приезжала уйма людей, где-то «погоревших» или не нагревших себе места.
Конечно, это не категорическое обобщение, всегда есть исключения, но то, что сказано выше, можно узреть невооружённым глазом. Согласно этим принципам складывались и ненормальные взаимоотношения между людьми, что приобретает гипертрофические формы в творческой среде.
Однажды я обратился к прохожей и спросил, как пройти в поликлинику. Она усердно стала объяснять, где куда повернуть, а потом повела меня.
— Да вы тут не разберётесь.
Я поблагодарил её и вслух удивился, какие здесь вежливые люди.
— А в этом квартале живут северяне, — ответила она.
А вообще-то, у писателя больше друзей среди ушедших классиков; у живущих больше недругов. Отсюда — общение с книгами вернее общения с людьми. За литературу можно спрятаться от жизни. Но это уже уход от действительности.

Ясное дело, что и с культурой было не всё благополучно, как того хотелось и требуется для полнокровной жизнедеятельности общества, хотя в нашем недавнем прошлом культуре уделялось внимания несравненно больше, чем сейчас, в эпоху удушения культуры, когда библиотеки, школы, клубы закрывают, а церкви возводят: молитесь и кайтесь. Нас сознательно опускают в шестнадцатый век. Идёт полное разрушение человеческой души и ДУХОВНОЕ ПОГРЕБЕНИЕ народа. Даже больше: мы наблюдаем спланированное, целенаправленное уничтожение всех интеллектуальных институтов общества, ликвидацию духовных ценностей и в итоге — ликвидацию самой нации славянства как самостоятельного этноса. Сегодняшнему режиму нужны рабы духа.
Две беды идут рядом, обнявшись, на стезе творческих дарований. С одной стороны, мы сами, находясь в зависимости к успеху товарища, готовы подавить друг друга. С другой стороны — в русской действительности, чтобы не было конкурентов для инородной посредственности, мы наблюдаем планомерное истребление дарований — Пушкин, Лермонтов, Есенин, Клюев, Орешин, Васильев, Рубцов, Шукшин, Мигуля, Тальков, Косенков…
Убрав Есенина, Рубцова, Талькова, нам подсунули Бабеля, Вознесенского, Окуджабу (я называю его так только за одну фразу: «Я смотрел расстрел Белого дома как финал увлекательного детектива — с наслаждением»). Только их и слышим.
В том-то и трагедия нашего общества, что дрянцо держится крепко на ногах, а вот Косенковы падают…
Убери национально-талантливое — на пустыре вырастет чертополох бездарно-космополитической и диссидентской непотребы. А мы знаем, что это значит для нации. Знаем, что диссиденты — это микробы, вызывающие болезни общества.
Обо всём этом я говорил на выставке в Белгородском художественном музее, приуроченной к сорокапятилетию художника (октябрь 1986 года):
–– У настоящего художника больше подлинных друзей там, — (Указал я на землю), — чем здесь. — (Обвёл рукой зал, где находились его коллеги.) — Здесь больше завистников, врагов. Это закономерно: на одного Моцарта, который ещё только должен родиться, приходится тысяча Сальери, которые уже алчно, роняя слюнки, ждут его появления. Алчно стоят у трона искусств с ножом, верёвкой или дуэльным пистолетом. А то и с ядом. — (Надо было добавить: или чаркой. Но в той обстановке это вызвало бы не ту реакцию — смешок вместо трагедии.) — Могущество художника в том, — продолжал я, — что он один сильнее тысячи их, подсальериев! Помните это всегда. Ничто не выбьет тебя из колеи, если ты поставишь творчество в своей жизни, свою работу выше всего наносного.
К счастью, в наших отношениях Станислав оказался выше всяких наслоений. Выше даже политических страстей, которыми была охвачена вся страна тогда, когда нашему обществу начали ломать хребет буржуазные демократы. Помнится, уже в новой его мастерской мы, увлечённые очередным обманом, принялись создавать и своё патриотическое общество «Единение». На этой почве у нас возникла размолвка. Избранный нами председатель использовал духовное направление общества (его вывеску) в своих коммерческих интересах. Кроме того, Станислав сразу не понял, что нас просто-напросто предали, использовав — в обход — наши имена. Между нами «пробежала чёрная кошка». Потом я, на правах старшего, позвонил ему (а он был чертовски самолюбив, самомнение тоже пучило ему подбородок):
— Для меня выше всего то, что ты делаешь, и это никогда не изменит моего отношения к тебе как художнику.
На что он ответил мне тем же.
Наши взгляды в основном совпадали, да и не могут они у родственных славянских душ расходиться, это уже если человек переродился и сменил шкуру ради пряника или его корчит от личных амбиций — тогда другое дело. Мы понимали друг друга с полуслова и были по главным, глобальным вопросам соратниками, что также стало важным слагаемым в нашем взаимотворчестве. Я уже говорил о трёх счастьях книги. Можно добавить четвёртое слагаемое счастья книги — после автора, редактора, художника. А вернее — первое: убеждения. Ибо сближение людей должно начинаться со взглядов и общих интересов. И я, на правах старшего, позвонил ему потому, что для художника главное — творчество, а не политика, хотя она часто определяет творчество, — пусть политики сами там разбираются, кто прав, а кто виноват. Наше дело — показать обществу, какие они.

(Продолжение следует)

 

Прочитано 290 раз